Мацес: истории, рассказанные Дашé - Андрей Матусовский

Карлос называет жителей Белен Бахо «антес».

– Что за люди такие – антес? – спрашиваю Карлоса.

– Вот ты, – отвечает мой информант, – третий раз в Перу, значит ты тоже антес.

Следует заметить, что слово antes в переводе с испанского обозначает «прошедшее действие». Выходит, Карлос имеет в виду, что он старожил, как и я, уже три раза побывавший в Перу.

Мне сложно оценивать жизнь обитателей Белен-Бахо. Со стороны их существование выглядит ужасным: кругом мусор, грязь, нищета; пищевые отходы жители Белен-Бахо бросают в воду, туда же справляют нужду, поэтому лагуна испаряет зловония, пить из нее воду невозможно, но люди в ней моются. Вместе с домами жителей на воде плавают магазины, церкви, дома-клубы. Здесь живет около 50 тысяч человек, и население Белен-Бахо постоянно увеличивается.

Основная причина, почему в Белен-Бахо селятся люди: здесь они ни за что не платят – ни за жилье, ни за электричество. Столбы электропередачи стоят в воде, а провода, протянутые между ними, сильно провисают, создавая серьезную опасность.

Наступил вечер, а у нас по-прежнему нет информации от военных синоптиков, дают ли они на завтра разрешение на вылет в колонию Ангамос. В полной неопределенности ложимся спать.

На берегу Жавари

Утром было принято решение, что мы, забрав с собой все экспедиционные вещи, выдвигаемся на военную базу, расположенную на окраине Икитоса, с которой самолет должен вылететь в колонию Ангамос, и там будем ждать рейса.

За прошедший год значительно ужесточился досмотр при допуске на посадку в самолет. Так, военные полностью запретили фотографировать на территории военной базы, что, впрочем, объяснимо. Мужчина в штатском, вероятно местный особист, учинил всеобъемлющий досмотр наших экспедиционных вещей. Увидев у меня запасные аккумуляторы для фотоаппарата, он безапелляционно потребовал оставить их в Икитосе; информационный плакат о таком запрете висел также на стене при выходе на посадку. Поскольку я избежал подобного контроля в прошлом году, нынешнее требование стало для меня полной неожиданностью. Сурового вида мужчину при исполнении было очень сложно переубедить не изымать аккумуляторы; оказалось, что эти гаджеты каким-то образом могут повлиять на безопасность полета небольшого самолета. Перуанцы говорили, что аккумуляторы якобы могут взорваться на высоте; почему – я так и не понял. Но как я останусь в джунглях без питания для фотокамеры? Нет, я должен фиксировать все увиденное. В итоге «особист» разрешил провезти мне дополнительные аккумуляторы – Южная Америка все-таки: если нельзя, но очень надо, с людьми необходимо разговаривать. Впрочем, с людьми следует говорить везде, где бы ты ни был.

Наконец, через три-четыре часа томительного ожидания, тщательнейшего досмотра багажа и взвешивания всех немногочисленных пассажиров, военный самолет вылетел из Икитоса в колонию Ангамос.

Внизу Амазонка несет мутные желтые воды; бескрайний зеленый тропический лес; вот уже многочисленными изгибами мелькнула внизу Жавари.

Примерно через 40 минут полета наш самолет благополучно приземлился на плотно утрамбованную взлетно-посадочную полосу в колонии Ангамос.

Около самолета встретились с Шавой и некоторыми членами его семьи. В колонии Ангамос находился также сын Шавы Нука. Он работает на стройке, возводит дополнительное здание школы. Для Нуки это хорошая возможность заработать денег, которые ему, похоже, очень нужны: у него беременная жена. Нука говорит, что позже придет в малоку на Лобояку и пойдет вместе с нами носильщиком от Матансы до Рекены. Мы с Алексеем Корзиным решили осмотреть берег Жавари и старую хижину Шавы, в которой к моменту нашего прихода находились только женщины. Многие мацес запомнили меня с прошлогоднего посещения и теперь узнавали меня, это было очень приятно. Женщины угостили нас спелым плодом каимо (Pouteria caimito).

Еще в Москве я получил информацию из Перу, что малоки, в которой я был в прошлом году, больше нет, по каким-то причинам мацес ее покинули. Нука говорит, что новую малоку построили дальше вверх по Лобояку и она бо́льших размеров.

В прошлом году я назвал малоку мацес на Лобояку последней – тогда мне казалось, что перуанские мацес больше никогда не построят нового коммунального, общинного жилища. Поэтому я удивился, узнав, что мацес построили на Лобояку новую малоку, гораздо больших размеров. Мацес говорят, что в этой малоке по-прежнему живет очень мало людей, поэтому, полагаю, они вполне могли бы построить обычную большую прямоугольную хижину – наподобие тех, которые строятся в их деревнях, стоящих на берегах Гальвеса, однако мацес почему-то вновь построили традиционную малоку. Это трогательно и очень интересно.

Вечером пошли на берег Жавари. В реке перед заходом солнца купаются местные мальчишки. Резвясь, они прыгают в воду с деревянного понтона, служащего пристанью.

На берегу сидит перуанка средних лет, которая разубеждает нас идти в верховья Жавари – говорит, что это опасно, так как в последнее время там были замечены чужие, непонятно откуда взявшиеся люди, вооруженные огнестрельным оружием, которые могут нас убить. Неясно, о ком она говорит: нелегальные старатели, лесозаготовители? Ее лицо и интонация исполнены трагизма. Женщина рассказывает, что недавно рыбаки ловили рыбу около колонии Ангамос и крючком зацепили труп белого мужчины, который лежал на дне реки.

Татьяна сразу же начала паниковать:

– Давайте туда не пойдем, нам лучше туда не ходить.

Я ответил перуанке и участникам экспедиции, что не стоит поддаваться страху, так как мы отправляемся на Гальвес, левый приток Жавари, а не в ее верховья и будем находиться в гостях у мацес, в безопасности.

А вот изолированные индейские народы, слухи о существовании которых на Якуэране (так местные называют верхнее течение Жавари) периодически появляются, меня очень интересуют.

– Да, – говорит перуанка, – в тех краях есть индейцы, которые ходят полностью голыми.

На берегу Жавари также встречаю Хорхе, брата Шавы, с которым я познакомился в прошлом году. Он приехал погостить к сыну, живущему в колонии Ангамос. Хорхе говорит, что скоро вернется в Буэн-Перу.

Ночь выдалась прохладной. Ощутимое понижение температуры, как мне показалось, вызвал туман, плотно окутавший джунгли.

Не хочу вдаваться в подробности, но сегодня вечером, лежа в гамаке, я констатировал для себя, что с людьми, находящимися вне этнографического поля, сложно находиться в экспедиции. Это связано с тем, что у них свои интересы, мало пересекающиеся с моими. Поэтому дальнейшее повествование я буду вести только от первого лица, не описывая событий, происходивших с другими членами экспедиции.

На Гальвесе

Сегодня целый день плыли вверх по Жавари, а затем по Гальвесу.

Время на реке течет монотонно: тарахтение мотора, непрерывная кромка джунглей, сплетением кустарников мелькающая у самой воды, и палящее солнце.

Я коротаю время в разговорах со своими спутниками. Расспрашиваю Шаву об изолированных индейских народах на Якуэране, спрашиваю его, существуют ли еще мацес, продолжающие вести изолированный образ жизни. Он говорит, что в верховьях Жавари есть отдельные семьи мацес, живущие изолированно. Это безумно интересно, но мне неясно, откуда у него подобная информация, если он сам не встречался с такими группами.

Хосе не говорит на языке ягуа, но многое понимает, когда кто-то общается на ягуа. Его бабушка-ягуа знала много историй своего народа, она рассказывала внуку, как вместе со всей общиной перемещалась на большом плоту, когда возникала необходимость найти место для новой деревни. Это было давно, в конце 1940-х годов.

Некоторые слова и фразы на ягуа, озвученные Хосе: итима – привет, как дела; самарья – спасибо; муйя – масато (так в Перуанской Амазонии называют чичу).

Болтаю со своими спутниками о разном. В Перуанской Амазонии распространен особый диалект испанского языка, так называемый лоретанский испанский.

В регионах Лорето и Укаяли, расположенных на севере, северо-востоке и востоке Перу, в области нижнего течения Укаяли и верхнего течения Жавари, распространен лоретанский вариант испанского языка, который также называют чарапа, испанским языком джунглей